Неточные совпадения
— Теперь тот самый, у которого в руках участь многих и которого никакие просьбы не в
силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех
просит.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал бы тебя черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу, что и скряга не в
силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «
Прошу покорнейше садиться!»
Мы же немного
Просим у Бога:
Честное дело
Делать умело
Силы нам дай!
Поняв чувства барина, Корней
попросил приказчика прийти в другой раз. Оставшись опять один, Алексей Александрович понял, что он не в
силах более выдерживать роль твердости и спокойствия. Он велел отложить дожидавшуюся карету, никого не велел принимать и не вышел обедать.
— Молитесь Богу и
просите Его. Даже святые отцы имели сомнения и
просили Бога об утверждении своей веры. Дьявол имеет большую
силу, и мы не должны поддаваться ему. Молитесь Богу,
просите Его. Молитесь Богу, — повторил он поспешно.
Он чувствовал, что махает из последних
сил, и решился
просить Тита остановиться. Но в это самое время Тит сам остановился и, нагнувшись, взял травы, отер косу и стал точить. Левин расправился и, вздохнув, оглянулся. Сзади его шел мужик и, очевидно, также устал, потому что сейчас же, не доходя Левина, остановился и принялся точить. Тит наточил свою косу и косу Левина, и они пошли дальше.
После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. Он не кашлял ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде не больно и что он чувствует аппетит и
силу. Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и
попросил еще котлету. Как ни безнадежен он был, как ни очевидно было при взгляде на него, что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении.
Да, во-первых,
силы Бог не дал; во-вторых, робость разбирала, а в-третьих, наконец, как себе место выхлопотать, кого
просить?
— В кусочки, да! Хлебушка у них — ни поесть, ни посеять. А в магазее хлеб есть, лежит.
Просили они на посев — не вышло, отказали им. Вот они и решили самосильно взять хлеб
силою бунта, значит. Они еще в среду хотели дело это сделать, да приехал земской, напугал. К тому же и день будний, не соберешь весь-то народ, а сегодня — воскресенье.
Так и сделал. «Диана» явилась туда — и японцы действительно струсили, но, к сожалению, это средство не повело к желаемым результатам. Они стали
просить удалиться, и все берега свои заставили рядами лодок, так что сквозь них надо было пробиваться
силою, а к этому средству адмирал не имел полномочия прибегать.
Жила цапля у пруда и состарелась; не стало уж в ней
силы ловить рыбу. Стала она придумывать, как бы ей хитростью прожить. Она и говорит рыбам: «А вы, рыбы, не знаете, что на вас беда собирается: слышала я от людей — хотят они пруд спустить и вас всех повыловить. Знаю я, тут за горой хорош прудок есть. Я бы помогла, да стара стала: тяжело летать». Рыбы стали
просить цаплю, чтоб помогла.
— Я вас изо всех
сил попрошу, голубчик Михаил Макарыч, на сей раз удержать ваши чувства, — зашептал было скороговоркой старику товарищ прокурора, — иначе я принужден буду принять…
Все это обратилось для Алеши в некоторую трудную задачу, ибо Грушенька только одному ему доверяла свое сердце и беспрерывно
просила у него советов; он же иногда совсем ничего не в
силах был ей сказать.
«О чем молится? — думал он в страхе. —
Просит радости или слагает горе у креста, или внезапно застиг ее тут порыв бескорыстного излияния души перед всеутешительным духом? Но какие излияния: души, испытующей
силы в борьбе, или благодарной, плачущей за луч счастья!..»
— Их держат в потемках, умы питают мертвечиной и вдобавок порют нещадно; вот кто позадорнее из них, да еще из кадет — этих вовсе не питают, а только порют — и падки на новое, рвутся из всех
сил — из потемок к свету… Народ молодой, здоровый, свежий,
просит воздуха и пищи, а нам таких и надо…
— Но если так, я
прошу у вас одной пощады: вы теперь еще слишком живо чувствуете, как я оскорбил вас… не давайте мне теперь ответа, оставьте мне время заслужить ваше прощение! Я кажусь вам низок, подл, но посмотрите, быть может, я исправлюсь, я употреблю все
силы на то, чтоб исправиться! Помогите мне, не отталкивайте меня теперь, дайте мне время, я буду во всем слушаться вас! Вы увидите, как я покорен; быть может, вы увидите во мне и что-нибудь хорошее, дайте мне время.
Дай мне
силу сделаться опять уличной женщиной в Париже, я не
прошу у тебя ничего другого, я недостойна ничего другого, но освободи меня от этих людей, от этих гнусных людей!
О приближении Царствия Божия, приходящего в
силе, благовествует и «Евангелие Царствия», и о его пришествии учит
просить Отца молитва Господня.
— Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а если б была, вы все были бы не те. Я знаю это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на новые недостает
сил. Смотрите, вы ни слова не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать… вот он, — прибавила старушка, поспешно утирая слезы и
прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
Я веселее вздохнул, увидя, что губернатор и прокурор согласились, и отправился в полицию
просить об облегчении
силы наказания; полицейские, отчасти польщенные тем, что я сам пришел их
просить, отчасти жалея мученика, пострадавшего за такое близкое каждому дело, сверх того зная, что он мужик зажиточный, обещали мне сделать одну проформу.
Но я сделал огромное духовное напряжение, собрал все свои
силы и
попросил слова.
Сказки она сказывает тихо, таинственно, наклонясь к моему лицу, заглядывая в глаза мне расширенными зрачками, точно вливая в сердце мое
силу, приподнимающую меня. Говорит, точно поет, и чем дальше, тем складней звучат слова. Слушать ее невыразимо приятно. Я слушаю и
прошу...
Старче всё тихонько богу плачется,
Просит у Бога людям помощи,
У Преславной Богородицы радости,
А Иван-от Воин стоит около,
Меч его давно в пыль рассыпался,
Кованы доспехи съела ржавчина,
Добрая одежа поистлела вся,
Зиму и лето гол стоит Иван,
Зной его сушит — не высушит,
Гнус ему кровь точит — не выточит,
Волки, медведи — не трогают,
Вьюги да морозы — не для него,
Сам-от он не в
силе с места двинуться,
Ни руки поднять и ни слова сказать,
Это, вишь, ему в наказанье дано...
Проходит в бегах неделя-другая, редко месяц, и он, изнуренный голодом, поносами и лихорадкой, искусанный мошкой, с избитыми, опухшими ногами, мокрый, грязный, оборванный, погибает где-нибудь в тайге или же через
силу плетется назад и
просит у бога, как величайшего счастья, встречи с солдатом или гиляком, который доставил бы его в тюрьму.
Теперь, когда старуха кончила свою красивую сказку, в степи стало страшно тихо, точно и она была поражена
силой смельчака Данко, который сжег для людей свое сердце и умер, не
прося у них ничего в награду себе. Старуха дремала. Я смотрел на нее и думал...
— Поди вот с ним!.. — говорил Марко Данилыч. — Сколько ни упрашивал, сколько ни уговаривал — все одно что к стене горох. Сам не знаю, как теперь быть. Ежель сегодня двадцати пяти тысяч не добудем — все пойдет прахом, а Орошин цены какие захочет, такие и уставит, потому будет он тогда
сила, а мы все с первого до последнего в ножки ему тогда кланяйся, милости у него
проси. Захочет миловать — помилует, не захочет — хоть в гроб ложись.
Намедни
просят его болящего исправить, а он: «Сколько дашь?» Посулили полтину, народ бедный — больше дать не под
силу, а Коряга...
— Так уж лучше в часовню пожалуйте, — сказал отец Михей. — Посмотрите, как мы, убогие, Божию службу по
силе возможности справляем… А пожитки ваши мы в гостиницу внесем, коней уберем… Пожалуйте, милости
просим.
Нам очень нравилось это юмористическое объяснение, побеждавшее ужасное представление о воющем привидении, и мы впоследствии часто
просили отца вновь рассказывать нам это происшествие. Рассказ кончался веселым смехом… Но это трезвое объяснение на кухне не произвело ни малейшего впечатления. Кухарка Будзиньская, а за ней и другие объяснили дело еще проще: солдат и сам знался с нечистой
силой; он по — приятельски столковался с «марой», и нечистый ушел в другое место.
Потом, когда мы стали опять пить, он стал ее дразнить и ругать; она сидела без платья; он отнял платье, и когда она стала браниться и
просить платье, чтоб одеться, он начал ее изо всей
силы хлестать по голым плечам хлыстом.
Она томилась, рвалась, выплакала все глаза, отстояла колени, молясь теплой заступнице мира холодного,
просила ее спасти его и дать ей
силы совладать с страданием вечной разлуки и через два месяца стала навещать старую знакомую своей матери, инокиню Серафиму, через полгода совсем переселилась к ней, а еще через полгода, несмотря ни на просьбы и заклинания семейства, ни на угрозы брата похитить ее из монастыря
силою, сделалась сестрою Агниею.
— Как хотите, познакомьте. Вы должны познакомить меня с ним. Не ради любопытства вас
прошу, а это нужно. У нас ни одного раскольника еще нет, а они
сила. Давайте мне этого.
Он, не долго думая, объяснился с Беком в том роде, что так как он, Бек, не может позволить ему, Лобачевскому, завести приватную медицинскую школу для женщин, которая никому и ничему мешать не может, то, в
силу своего непреодолимого влечения к этому делу, он, Лобачевский, не может более служить вместе с ним, Беком, и
просит отпуска.
— Хорошо, — через
силу вымолвила княгиня, переживавшая, видимо, страшную душевную бурю, — я
прошу вашей руки для моего сына.
Сенатор в это время, по случаю беспрерывных к нему визитов и представлений, сидел в кабинете за рабочим столом, раздушенный и напомаженный, в форменном с камергерскими пуговицами фраке и в звезде. Ему делал доклад его оглоданный правитель дел, стоя на ногах, что, впрочем, всегда несколько стесняло сенатора, вежливого до нежности с подчиненными, так что он каждый раз
просил Звездкина садиться, но тот, в
силу, вероятно, своих лакейских наклонностей, отнекивался под разными предлогами.
— Принимая какое-нибудь бремя на себя, надобно сообразить, достанет ли в нас
силы нести его, и почти безошибочно можно сказать, что нет, не достанет, и что скорее оно придавит и уморит нас, как это случилось с Людмилой Николаевной, с которой я не допущу тебя нести общую участь, и с настоящей минуты
прошу тебя идти туда, куда влекут твои пожеланья…
Ольга Николаевна Хвостова тем временем стояла на коленях в своей молельной перед переполненным образами киотом и
просила у Бога
силы перенести ниспосланные ей испытания.
— А вот и пойдет… Заводская косточка, не утерпит: только помани. А что касаемо обиды, так опять свои люди и счеты свои… Еще в
силе человек, без дела сидеть обидно, а главное — свое ведь кровное заводское-то дело! Пошлют кого другого — хуже будет… Сам поеду к Петру Елисеичу и буду слезно
просить. А уж я-то за ним — как таракан за печкой.
— Что за подлость и что за глупость! — позеленел от злости Петр Степанович. — Я, впрочем, это предчувствовал. Знайте, что вы меня не берете врасплох. Как хотите, однако. Если б я мог вас заставить
силой, то я бы заставил. Вы, впрочем, подлец, — всё больше и больше не мог вытерпеть Петр Степанович. — Вы тогда у нас денег
просили и наобещали три короба… Только я все-таки не выйду без результата, увижу по крайней мере, как вы сами-то себе лоб раскроите.
— Переговоры кончены.
Прошу слушать команду! — изо всей
силы вскричал Кириллов. — Раз! Два! Три!
— Конечно! Вот что он пишет: «Мы не уйдем, товарищи, не можем. Никто из нас. Потеряли бы уважение к себе. Обратите внимание на крестьянина, арестованного недавно. Он заслужил ваши заботы, достоин траты
сил. Ему здесь слишком трудно. Ежедневные столкновения с начальством. Уже имел сутки карцера. Его замучают. Мы все
просим за него. Утешьте, приласкайте мою мать. Расскажите ей, она все поймет».
По тому почету, с каким члены-учредители кружка обратились к нему,
прося занять место, только все догадывались, что это —
сила общепризнанная.
Сошлись мы вместе, сидели и молчали. Читали его предсмертное письмо. В нем Порфиров
просил товарищей простить ему его страшное преступление против общества: но он потерял веру в себя, в свои
силы, в окружающих людей. Почувствовал нравственный упадок и в доказательство сообщал, что прежде ограничивался черным хлебом, а в последнее время ему стало хотеться булок и кренделей.
Так вот он, конец! Удержаться я был уж не в
силах:
Любви слишком сильно
просила душа молодая,
Горячая кровь слишком быстро катилася в жилах,
А ты — ты была хороша, как валькирия рая.
И призрак создал я себе обаятельно-чудный,
И сам я поверил в него беззаветно и страстно…
Годунов
попросил атамана рассказать что-нибудь про свои похождения в Сибири, и Кольцо, умалчивая о себе, стал рассказывать с одушевлением про необыкновенную
силу и храбрость Ермака, про его строгую справедливость и про християнскую доброту, с какою он всегда обходился с побежденными.
— Да, я… Я имею в
силу этого над ним власть и вас я
прошу только не разрушать ее, ничуть не посягая со своей стороны на вашу… Вертите им, как хотите…
«О чем я всекрайне сожалею и что меня же столько беспокоит, есть твоя болезнь и что ты мне пишешь, что не в
силах себя чувствуешь оной выдержать. Я Бога
прошу, чтобы он отвратил от тебя сию скорбь, а меня избавил от такого удара, о котором и думать не могу без крайнего огорчения».
Наконец, он послал своего адъютанта к Суворову с донесением, что вскоре он не будет более в
силах удержаться на валу и
просил помощи.
Вот что писал Сенека своему другу: «Ты хорошо делаешь, любезный Люциний, что стараешься сам своими
силами держать себя в хорошем и добром духе. Всякий человек всегда может сам себя так настроить. Для этого не нужно подымать руки к небу и
просить сторожа при храме пустить нас поближе к богу, чтобы он нас расслышал: бог всегда близко к нам, он внутри нас. В нас живет святой дух, свидетель и страж всего хорошего и дурного. Он обходится с нами, как мы обходимся с ним. Если мы бережем его, он бережет нас».
Она обрадовалась моему приходу и тотчас приказала мне сходить к княгине и на словах объяснить ей, что матушка, мол, моя всегда готова оказать ее сиятельству, по мере
сил, услугу и
просит ее пожаловать к ней часу в первом.